всех европейцев думал о Востоке как  о  своем доме. Другие приезжали сюда на
несколько лет.  потом возвращались на родину Оставались только те, кто здесь
умирал. Но даже и в этом случае, если это  было им по карману,  они писали в
своих завещаниях, чтобы их тела отправили "домой".
     Меня,  благодарение  Господу, похоронят  в  Макао, говорил  себе старый
художник. Какие славные времена  я там знавал,  знавали все мы. Теперь это в
прошлом. Черт  бы  побрал  китайского императора! Надо  быть полным идиотом,
чтобы разрушить здание, с таким умом построенное сто лет назад.
     Все шло так замечательно, с горечью подумал Квэнс, и  вот теперь  всему
пришел конец.  Теперь  Гонконг принадлежит  нам. Мощь Англии утвердилась  на
Востоке,  и  торговцы  вкусили власти,  теперь  они уже не ограничатся одним
Гонконгом.
     -- Что  же, --  нечаянно произнес он вслух, -- император пожнет то, что
посеял.
     -- Почему  так мрачно, мистер Квэнс? Квэнс надел очки. Прямо у подножья
холмика, на котором он расположился, стоял Морли Скиннер.
     -- Не мрачно, молодой человек. Печально. Художник имеет особое право --
даже обязанность --  быть  печальным. --  Он отложил незаконченную картину в
сторону и укрепил на мольберте чистый лист бумаги.
     --  Вполне, вполне  с вами согласен.--  Скиннер грузно  поднялся к нему
наверх. Его бледные карие глаза напоминали  цветом прокисшие остатки пива  в
кружке. --  Я, знаете ли, просто хотел услышать ваше мнение об этом  великом
дне. Мы готовим специальный выпуск. Без нескольких слов от нашего старейшего
жителя номер был бы не полным.
     -- Совершенно верно,  мистер  Скиннер. Вы  можете  написать  следующее:
"Мистер Аристотель Квэнс, наш ведущий художник,  бонвиван  и обожаемый друг,
отклонил  предоставленную  ему  возможность  высказаться со  страниц газеты,
находясь в процессе создания очередного шедевра". -- Он взял щепоть табака и
громоподобно  чихнул.  Затем  платком смахнул  табачные  крошки  с сюртука и
брызги слюны с бумаги на мольберте. -- Желаю вам всего  хорошего, сэр. -- Он
сосредоточился на белоснежном листе.  -- Вы мешаете совершиться бессмертному
творению.
     -- Я в точности знаю все, что вы сейчас чувствуете, -- сказал Скиннер с
довольным кивком.  -- В точности. Я и сам  чувствую то же самое,  когда  мне
предстоит  написать нечто значительное. -- Он повернулся  и  тяжело двинулся
дальше.
     Квэнс не доверял Скиннеру. Ему никто  не доверял. По крайней мере никто
из тех, чье прошлое хранило какие-то тайны, а  таких здесь было большинство.
Скиннер любил вытаскивать всякую всячину из тьмы лет на свет божий.
     Прошлое. Квэнс вспомнил о своей жене  и весь передернулся. Смерть, гром
и молния! Как я мог быть таким глупцом, чтобы поверить, будто это ирландское
чудище способно  стать достойной подругой  жизни? Благодарение Господу,  она
вернулась в свое мерзкое ирландское болото и  больше не омрачит чистого неба
над моей  головой. Женщины -- источник всех бед  и страданий,  выпадающих на
долю мужчины на этом свете. Ну,  осторожно добавил он,  пожалуй, все-таки не
все из них.  Уж  никак  не моя  милая,  дорогая Мария Тань.  Ах, вот лакомый
кусочек,  или я ничего не понимаю в женщинах. А уж если кому и дано оценить,
какое чудо получается, когда португальская кровь смешивается с китайской, то
это  тебе, славный, мудрый  старина  Квэнс.  Черт  побери, все-таки я прожил
удивительную жизнь!..
     И он  вдруг  отчетливо осознал, что,  наблюдая  закат одной  эпохи,  он
одновременно  становится  и частью  другой. Здесь сейчас открывается  первая
страница новой истории, очевидцем которой ему предстояло стать и которую его
кисть  была призвана  запечатлеть. Появятся новые лица, которые он нарисует,
новые  корабли, которые он  напишет. Новый  город,  который он  увековечит в
своих  картинах. И  новые девушки, за которыми  можно будет  приволокнуться,
новые попки, которые можно будет ущипнуть.
     --  Печальным!  Да никогда  в  жизни! -- проревел  он.  --  За  работу,
Аристотель, старый ты п...дун!
     Те из собравшихся на пляже, кто  услышали последнее восклицание Квэнса,
весело  переглянулись. Старый художник  был жутко популярен, и его  компании
искали многие. И все знали о водившейся за ним привычке  разговаривать вслух
с самим собой.
     --  Сегодняшний  день  был  бы  совсем   не  тот  без  доброго  старого
Аристотеля, -- с улыбкой заметил Горацио Синклер.
     --  Да.--  Вольфганг Маусс раздавил  вошь  в своей  борода. --  Он  так
уродлив, что кажется мне почти красавчиком.
     --   Мистер  Квэнс  великий   художник,  --  сказал   Гордон  Чен.   --
Следовательно, он прекрасен.
     Маусс повернулся всем телом и в упор посмотрел на евразийца.
     --  Следует говорить "красив", мой  мальчик. Неужели  я так  плохо учил
тебя все эти годы, что ты не чувствуешь разницы между словами "прекрасный" и
"красивый", а? И он не великий художник. Он пишет в отличном стиле, и он мой
друг, но волшебства великого мастера у него нет.
     -- Я сказал "прекрасен" в художественном смысле, сэр.
     Горацио  заметил, как  на лице Гордона  Чена промелькнуло  раздражение.
Бедный Гордон, подумал он, от души  жалея юношу.  Чужой  в  равной степени и
тому миру, и  этому.  Отчаянно пытающийся  бьть англичанином, но при этом не
расстающийся  со своим халатом  и  косичкой.  Хотя все  знали,  что  он  сын
Тай-Пэна, прижитый  им  от  китайской  наложницы,  никто  не  признавал  его
открыто, даже отец.
     -- Я считаю, что его картины удивительны,  -- сказал  Горацио,  смягчая
голос. -- И сам он  тоже.  Странно,  все его  обожают, и  все  же  мой  отец
презирал его.
     -- О, твой отец,  -- вздохнул Маусс.  -- Он был  святым среди  нас.  Он
сохранил  в  душе  высокие  христианские  принципы,  не  то что  мы,  бедные
грешники. Да упокоится душа его с миром.
     Нет,  подумал  Горацио.  Пусть  душа его горит в  аду во  веки  вечные.
Преподобный Синклер прибыл  и поселился в Макао с  первой группой английских
миссионеров тридцать  с небольшим лет назад. Он помогал переводить Библию на
китайский язык и был одним из учителей в английской школе, которую  основала
миссия.  Всю жизнь  его  почитали как достойнейшего  человека --  исключение
составлял лишь Тай-Пэн -- и когда он умер семь лет назад, его похоронили как
святого.
     Горацио мог простить  отцу, что  тот  раньше времени свел  в могилу  их
мать, мог  простить  ему  те "высокие принципы",  которые  превратили  этого
человека  в злобного тирана с  узким,  ограниченным  взглядом на  жизнь, его
фанатичную веру  в Бога грозного  и карающего, его одержимую  приверженность
своей миссионерской работе и все побои, которые он обрушивал на собственного
сына. Но даже по  прошествии всех этих  лет Горацио не мог простить отцу то,
как он избивал Мэри, и те проклятия, которые он неустанно призывал на голову