войдет в  кабинет министров, отомстит  графу и сделает  Гонконг  немеркнущим
украшением  британской  короны,  он обязательно  вернется  сюда. Потому  что
достижение конечной цели -- ее он держал в тайне от всех  и даже самому себе
не позволял слишком часто о ней думать -- потребует многих и многих лет.
     --  Времени  никогда  не бывает  достаточно.  --  Он посмотрел на самую
высокую гору острова. -- Мы  назовем  ее  Пик, -- рассеянно произнес  он,  и
вновь  у  него  появилось  это  странное, неожиданное  ощущение, что  остров
ненавидит его и желает ему смерти. Он вдыхал эту ненависть, разлитую в самом
воздухе острова, и ошеломленно спрашивал себя: почему?
     --  Через шесть  месяцев ты  начнешь управлять "Благородным  Домом", --
хрипло повторил он.
     -- Я не смогу. Один -- нет.
     --  Тай-Пэн  всегда  один.  В  этом заключается вся радость и  боль его
жизни. -- Через  плечо Робба он увидел приближающегося к ним боцмана. -- Да,
мистер Маккей?
     --  Прошу прощения,  сэр.  Прикажете выкатывать бочонки? --  Маккей был
невысок  ростом,  крепко  сбит,  его волосы были  затянуты  сзади в короткую
прокопченную косичку, напоминавшую крысиный хвост
     --  Да  Всем  матросам  --  по  двойной чарке. Устанавливайте  все, как
договорились.
     -- Есть, так точно, сэр-р. -- Маккей заспешил прочь.
     Струан повернулся к Роббу, и Робб уже не мог видеть  ничего, кроме этих
странных глаз, струивших на него свой зеленый свет.
     -- В конце года я пришлю тебе Кулума. К  тому времени  он уже  закончит
учебу в университете. Иэн и Лечи пойдут в море, потом присоединятся к  вам А
там и твой Родди подрастет.  Благодарение Богу, у  нас  достаточно  сыновей,
которые  продолжат наше дело. Выбери одного из них, который  придет на смену
тебе. Тай-Пэн обязательно должен сам выбирать,  кто его  сменит  и когда. --
Тут он, словно подводя итог разговору, решительно повернулся спиной к гавани
и сказал: -- Шесть месяцев!
     Струан  ушел. Робб  смотрел  вслед брату, чувствуя  прилив ненависти  к
нему, к  себе,  к этому острову.  Он знал, что как Тай-Пэн он  не  оправдает
ничьих надежд.
     --  Не хотите  ли  выпить с нами, джентльмены?  -- обратился  Струан  к
торговцам. -- Тост  за наш новый дом? Есть  бренди, ром,  пиво,  сак [Группа
сухих вин,  импортировавшихся из  Испании и с Канарских островов],  виски  и
шампанское. -- Он указал рукой на баркас, из которого его люди  выгружали на
берег бочонки  Несколько матросов уже водружали  столы.  Другие, пошатываясь
под тяжестью корзин,  подносили  холодное жареное мясо: цыплят, окорока, два
десятка  молочных  поросят,  говяжий бок, а  также  буханки  хлеба, холодные
пироги  с солониной,  чаны  с холодной капустой,  тушенной со свиным  салом,
три-четыре  десятка копченых окороков, гроздья бананов из  Кантона, пироги с
сушеными фруктами, хрустальные  бокалы и оловянные  кружки и даже ведерки со
льдом для шампанского, который лорки и клиперы  компании доставили с севера.
-- Приготовлен завтрак для всех, кто проголодался.
     Его слова были встречены одобрительным хором голосов, и торговцы начали
собираться у столов. Когда у каждого в руке оказался  наполненный бокал  или
кружка, Струан поднял свой бокал с бренди: -- Тост, джентльмены!
     --  Я выпью с тобой, но  не за этот растреклятый обломок скалы. Я выпью
за твой  скорейший конец, -- сказал Брок, поднимая  кружку с  элем. -- Хотя,
подумав дважды, я,  пожалуй, выпью и  за твой чертов голыш.  И дам  ему имя:
"Струанова Дурь".
     -- Да, остров  невелик, -- спокойно ответил Струан. -- Но на нем хватит
места  и  Струану, и  остальным  Китайским торговцам. Вот достаточно  ли  он
вместителен для Струана и Брока -- судить не берусь.
     -- А я тебе вот что скажу, Дирк-старина: вдвоем мы  не  поместимся даже
во  всем Китае.  -- Брок осушил кружку, швырнул ее в сторону и направился  к
своему баркасу. Некоторые из торговцев последовали за ним.
     --  Честное   слово,  манеры  у   него  преотвратные,   --  высокомерно
поморщившись, заметил  Квэнс. Затем он воскликнул среди общего хохота: -- Ну
же,  Тай-Пэн,  тост!  Мистера  Квэнса  одолевает  жажда  бессмертных!  Пусть
вершится история.
     --  Извините меня,  мистер Струан,  -- заговорил  Горацио  Синклер.  --
Прежде  чем  будет произнесен  первый тост,  не  покажется ли  вам  уместным
возблагодарить Господа нашего за те милости, которые он явил нам сегодня?
     -- Ну конечно, дружок. Как глупо было с моей стороны забыть об этом. Не
согласишься ли ты сам прочесть молитву?
     -- Здесь присутствует преподобный Маусс, сэр.
     Струан  заколебался,  предложение  Синклера застало  его  врасплох.  Он
внимательно посмотрел на молодого человека, с удовольствием отметил глубокий
юмор, притаившийся на самом дне светло-серых глаз, и громко объявил:
     -- Преподобный Маусс, где вы? Давайте помолимся.
     Внушительная  фигура  Маусса  выросла  над  рядами торговцев.  Нетвердо
ступая,  он двинулся  к  голове стола и поставил  на край свой пустой бокал,
притворившись,  что так и не успел его  наполнить. Все присутствующие  сняли
шляпы и с непокрытыми головами замерли в ожидании на холодном ветру.
     На берегу стало  тихо. Струан  поднял глаза на  возвышение  у  подножья
горы, где будет стоять кирка. Внутренним  взором он увидел эту кирку  и весь
город с  его причалами и  лабазами, домами  и садами. Он увидел Большой Дом,
где  Тай-Пэн  из поколения в  поколение будет  держать свой двор.  Дома  для
других владельцев  компании и их  семей. И их  любовниц. Он  подумал о своей
теперешней  наложнице Т'чунг  Йен  Мэй-мэй.  Струан купил  Мэй-мэй пять  лет
назад,  когда  ей только-только исполнилось  пятнадцать  и  мужчина  еще  не
касался ее.
     Хей-йа, радостно  сказал он самому себе, воспользовавшись  одним из  ее
кантонских  восклицаний, которое  в  зависимости от интонации могло выражать
удовольствие,   злость,  отвращение,  беспредельное   счастье   или   полную
беспомощность. Поистине, это  не женщина, а дикая кошка, с нежностью подумал
он.
     -- Милостивый Боже диких ветров, и  прибоя, и любви во всей ее красоте,
Бог великих кораблей, и Северной Звезды, и красоты  родного дома, Бог и Отец
младенца Христа, воззри на нас и смилуйся над нами. -- Маусс, закрыв  глаза,
воздел  руки.  Его  голос  звучал  проникновенно,  вечная,  неизбывная тоска
поднялась из глубин его души и овладела всем его существом. -- Мы -- сыновья
человеческие, и наши отцы  тревожились  за нас, как Ты  тревожился за своего
благословенного сына  Иисуса.  Распяты святые на земле, и множатся грешники.
Мы смотрим на великолепие цветка и не зрим Тебя. Мы  сносим гнев Повелителей
Ветров  и не  знаем Тебя. Мы бороздим грудь  могучего океана и  не чувствуем
Тебя. Мы возделываем землю и не касаемся Тебя. Мы  едим и  пьем, и нет вкуса
Твоего  на губах наших. Все это Ты,  и  многое другое -- тоже  Ты. Ты -- это
жизнь и смерть, удача и неуспех. Ты Бог, а мы люди...