какому праву вы монополизируете крупнейший потребительский рынок в мире?
     --  Уж  никак  не по  Божественному  праву,  приятель, -- резко ответил
Сгруан, -- которое, похоже, безраздельно царит в американском образе  мыслей
и в американской внешней политике.
     -- Кое в чем правы все-таки мы, а  не  вы.  Давайте соперничать честно.
Чертовы тарифы! Свободная торговля и свободные моря -- вот это правильно!
     -- Здесь "Струан и компания" с вами. Вы что, газет не читаете? К вашему
сведению,  мы  ежегодно  покупаем  десять  тысяч голосов,  чтобы  поддержать
шестерых членов  парламента,  которые проголосуют за  свободную торговлю. Мы
делаем все, что в наших силах.
     -- Один человек -- один голос. Мы голоса не покупаем.
     -- Что ж, у вас своя система, у нас -- своя. И вот что я вам еще скажу.
Британцы были  против американских войн. Обеих. А также против этих выродков
из  Ганноверской династии. Не вы  эти войны выиграли, а  мы  их проиграли. И
проиграли с радостью.  Почему мы должны  сражаться  с  кровными братьями? Но
если  наши  островитяне когда-нибудь  решат воевать  со Штатами, берегитесь,
клянусь Господом. Потому что тогда вам конец.
     -- У меня, похоже, созрел тост, -- объявил Робб.
     Американец  и  шотландец  с  трудом оторвали  глаза  друг  от  друга  и
уставились на него. К их изумлению, он наполнил три бокала.
     -- Ты не будешь пить, Робб, -- сказал Струан, и его голос прозвучал как
удар плети.
     -- Буду. В  первый раз на Гонконге. В последний  раз  в жизни.  -- Робб
протянул  им бокалы. Это золотисто-коричневое  виски изготовляли  специально
для "Благородного Дома" в  Лох Таннох, откуда они были  родом. Робб отчаянно
нуждался в глотке спиртного, он мог бы сейчас выпить целый бочонок.
     -- Ты поклялся на Библии!
     -- Знаю. Но  пить воду  под тост  принесет нам  несчастье.  А этот тост
важен. --  Рука Робба дрожала,  когда  он поднял  бокал.  -- Я пью  за  наше
будущее. За "Независимость" и  "Независимое  Облако". За свободные моря.  За
свободу от любых тиранов.
     Он отхлебнул, задержал обжигающую  жидкость во рту, чувствуя, как все у
него внутри сжалось, требуя этот глоток.
     Потом  сплюнул,  не проглотив ни  капли,  и выплеснул остатки виски  из
бокала на камни.
     --  Если я еще хоть раз захочу сделать это, выбей бокал у  меня из рук.
-- Чувствуя невыносимую дурноту, Робб повернулся и зашагал прочь от берега.
     -- Для этого требуется больше сил, чем  есть у меня, -- покачал головой
Купер.
     -- Робб, должно быть, сошел с ума, если решился так дразнить дьявола.
     Шесть лет назад Робб начал напиваться до бесчувствия, до белой горячки.
Годом  раньше Сара приехала в Макао из  Шотландии и привезла  с собой детей.
Некоторое время все шло прекрасно, но потом она узнала о китайской любовнице
Робба, Мин Су, с которой он жил уже много лет, и об их дочери. Струан помнил
ярость Сары и боль в глазах Робба, и ему было жаль обоих. Им давно следовало
бы развестись, подумал он,  проклиная закон, согласно которому развод  можно
было получить  только  актом  парламента. В  конце  концов Сара  согласилась
простить Робба, но только  при условии, что он  Богом  поклянется немедленно
избавиться от  любовницы, которую обожал, и  их дочери. Ненавидя  себя, Робб
дал согласие.  Он  тайком передал Мин Су четыре тысячи серебряных  тэйлов, и
она с дочерью уехала из  Макао. Он больше никогда не видел их-и  не слышал о
них. Но Сара, хотя  и смягчилась, так и  не смогла забыть прекрасной молодой
женщины и ее  ребенка и  продолжала  сыпать  соль на незаживающую рану. Робб
начал пить.  Вскоре  алкоголь завладел им целиком, и он  не трезвел месяцами
кряду.  Затем как-то раз он исчез. После долгих поисков Струан отыскал его в
одном из вонючих винных  погребов  Макао, притащил домой, привел  в чувство.
Потом вложил ему в руку пистолет.
     --  Застрелись  сейчас  же  или  поклянись  Всевышним,  что  больше  не
притронешься к спиртному.  Это яд для тебя, Робб. Ты  беспробудно  пьешь уже
почти целый год. Подумай о детях. Несчастные ребятишки боятся тебя как огня,
да  и  как  им тебя не бояться. А я  -- я  устал вытаскивать тебя из сточных
канав. Посмотри, во что ты превратился, Робб! Ну, давай, посмотри!
     Струан заставил  его  взглянуть на себя в зеркало.  Робб дал клятву,  и
после этого Струан отправил его  на месяц в море, распорядившись,  чтобы ему
не  давали  ни капли спиртного. Робб тогда чуть  не  умер. Пришло  время, он
опять  стал самим собой,  поблагодарил брата,  вернулся к Саре  и  попытался
помириться с  ней.  Но  мира между  ними  быть уже не могло -- как и  любви.
Бедный Робб, думал Струан. Да, и бедная Сара. Ужасно, когда муж и жена живут
вот так...
     -- Какого дьявола, зачем Робби понадобилось это делать?
     -- Думаю, он хотел  предотвратить ссору, --  сказал  Купер.  --  Я  уже
начинал злиться. Мне очень жаль.
     -- Не  извиняйтесь, Джефф. Это все моя вина. Ну, -- добавил Струан,  --
пусть мужество Робби не пропадет даром, а? Его тост?
     Они молча выпили. Бражничающие торговцы  и  матросы разбрелись по всему
берегу.
     --  Эй, Тай-Пэн! И ты,  чертов  колонист! Идите-ка сюда! Это был Квэнс,
сидевший рядом с флагштоком. Он помахал им и прокричал вновь:
     -- Черт возьми, вы идете или нет!
     Старик взял  понюшку табаку,  чихнул  два раза  и неторопливо  обмахнул
грудь платком с французскими кружевами. -- Ради Бога, сэр, -- обратился он к
Струану, глядя  на него  поверх своих  очков без оправы, -- как, дьявол меня
забери, может человек  работать в таком бедламе? Это все вы и ваши проклятые
бутылки!
     -- Вы попробовали коньяк, мистер Квэнс?
     -- Напиток безупречен, мой дорогой друг. Как грудки мисс Тиллман. -- Он
снял картину с мольберта и поднял ее над головой: -- Ну, что скажете?
     -- О Шевон Тиллман?
     --  О картине! Клянусь  всеми пузырями бурды из молока с пивом,  как вы
можете помышлять о заде записной красотки, когда перед вами шедевр? -- Квэнс
взял еще понюшку, поперхнулся, хлебнул из оловянной кружки  с "наполеоном" и
чихнул.
     На картине акварелью  была  запечатлена  сегодняшняя церемония.  Тонко.
Верно.  И чуть-чуть  сверх того. Без труда  можно  было  разглядеть  Брока и
Маусса. Глессинг тоже был там с постановлением в руках.
     -- Что ж, картина хороша, мистер Квэнс, -- сказал Струан.
     -- Пятьдесят гиней.
     -- Я купил у вас одну на прошлой неделе.
     -- Двадцать гиней;
     -- Не пойдет.
     -- Пятьдесят гиней, и я напишу вас зачитывающим постановление.