Брок перебрал в уме несколько вариантов.
     -- Пошли людей на лорки. Опиум, весь  до последнего ящика, перевезти на
берег. Тем временем передай кошелек с  двадцатью гинеями  нашему человеку на
"Китайском Облаке". Скажи ему, получит еще столько же,  если разузнает,  что
за всем этим  кроется.  Только будь  осторожен.  Мы не  можем себе позволить
потерять его.
     -- Да уж, если Струан его  когда-нибудь поймает, пришлет нам его язык в
подарок.
     -- Вместе с головой. Ставлю пятьдесят гиней, что и у Струана есть здесь
соглядатай.
     -- Ставлю сотню, что вы ошибаетесь, -- горячо возразил  ему  Тум  .-- Я
доверяю каждому из своей команды!
     -- Тогда моли Бога, чтобы я не поймал его живым раньше тебя, Нагрек.
     -- Но зачем  им понадобилось поднимать  "Зенит"? -- недоумевал Робб. --
Разумеется, мы и так немедленно прибудем на борт.
     -- Вот уж не знаю, -- пожал плечами Струан. "Зенит" означало "Владельцу
срочно прибыть на борт". Он нахмурясь посмотрел на "Грозовое Облако". Боцман
Маккей  терпеливо ждал их на пляже, отойдя подальше, чтобы не слышать, о чем
они говорят.
     --  Отправляйся  на  корабль, Робб. Передай Исааку  мои  поздравления и
скажи, чтобы он немедленно прибыл на берег. Ты проводишь его в долину.
     -- Зачем?
     --  Слишком  много ушей  на  борту.  Все это может оказаться важным. --
Затем он крикнул: -- Боцман Маккей!
     -- Да, слушаю, сэр. -- Маккей заторопился к нему.
     -- Доставьте мистера Струана на "Грозовое  Облако". Затем отправляйтесь
на мой  корабль. Захватите палатку,  кровать и мои вещи.  Я сегодня ночую на
берегу.
     --  Есть,  так  точно, сэр-р!  Прошу  прощения,  сэр, -- вдруг  добавил
боцман, переминаясь с  ноги на ногу. --  Есть  тут один парень.  Рамсей.  Он
служит на фрегате  Ее Величества "Русалка",  это корабль  Глессинга.  Рамсей
доводятся родственниками нам, Маккеям. Первый  помощник отчего-то взъелся на
бедолагу. Тридцать плетей вчера и еще больше осталось на  завтра. Его силком
завербовали в Глазго.
     -- Ну? -- нетерпеливо бросил Струан.
     -- Я слышал, сэр, -- осторожно проговорил боцман, -- что он подыскивает
укромное место, где ему можно было бы бросить якорь.
     -- Кровь Христова, вы что, совсем из ума выжили? Мы не берем дезертиров
на наши суда. Если мы возьмем на борт хоть одного, зная, кто он такой, у нас
могут просто-напросто отобрать корабль -- и будут правы!
     -- Это  верно. Только капитан Глессинг вроде  бы  как ваш друг. Вот я и
подумал, может быть, у  вас  получится выкупить  его,  --  торопливо добавил
Маккей. -- Мои призовые деньги могли бы помочь, сэр. Он славный парень, и он
все равно сбежит с корабля, если впереди не будет просвета.
     -- Я подумаю об этом.
     -- Спасибо вам, сэр-р. -- Боцман отдал честь и быстро ретировался.
     -- Робб, если бы ты был Тай-Пэном, что бы ты сделал?
     -- Люди, завербованные во флот насильно, всегда опасны, и  доверять  им
нельзя, --  тут же  ответил Робб.  --  Поэтому  я никогда  не  стал  бы  его
выкупать. И теперь я стал бы  присматривать за Маккеем. Возможно, Маккей уже
человек Брока и делает  все  это  по его указке. Я бы устроил ему  проверку.
Выбрал  бы  посредников  --  скажем,  Маккея  как  часть  такой  проверки  и
кого-нибудь  из его  врагов -- и водил бы Рамсея за нос, ни в коем случае не
доверяя его информации.
     -- Ты рассказал сейчас то, что сделал  бы я, -- заметил Струан, и глаза
его весело блеснули. -- А я спрашивал, что стал бы делать ты.
     -- Я не Тай-Пэн, и это не  моя забота. Если бы я им был, я бы все равно
не стал тебе  ничего говорить.  Или, может быть, и сказал бы, а потом сделал
все наоборот. Чтобы проверить тебя. -- Робб  был  рад, что время от  времени
мог ненавидеть своего брата. Это потом только усиливало его любовь к нему.
     -- Чего ты боишься, Робб?
     -- На  этот вопрос я отвечу тебе через год.  -- Робб зашагал  следом за
боцманом.
     Некоторое   время  Струан  размышлял   о  своем   брате  и  о   будущем
"Благородного  Дома",  потом  он  поднял бутылку  бренди  и  двинулся  вдоль
расщелины в скалах по направлению к долине.
     Ряды пирующих коммерсантов редели, некоторые уже шли  к своим баркасам.
Другие  еще  продолжали  есть  и пить;  время от  времени раздавались взрывы
хохота  над  теми,  кто, выписывая ногами восьмерки,  пытался станцевать рил
[Шотландский народный хороводный танец.].
     -- Сэр!
     Струан   остановился  и   удивленно   посмотрел  на  молодого  морского
пехотинца:
     -- Да?
     -- Мне нужна  ваша помощь, сэр. Отчаянно нужна, --  проговорил  Норден.
Его глаза лихорадочно блестели, лицо посерело от волнения.
     -- Какая  помощь? --  Струан  мрачно поглядывал  на  штык,  висевший  у
солдата на поясе.
     --  Я болен.  У меня  женская болезнь.  Вы  можете  помочь.  Дайте  мне
лекарство, сэр. Все, что угодно; я сделаю все, что угодно.
     -- Я  не врач, приятель, -- ответил Струан,  чувствуя, как зашевелились
волосы у него на затылке. -- Как  ты оказался здесь, разве ты не должен быть
около своей лодки?
     --  У вас  ведь было то же самое, сэр. Но вы нашли лекарство. Мне нужно
только лекарство. Я сделаю все,  что угодно.  -- Голос Нордена стал похож на
карканье, на губах заблестели хлопья пены.
     -- Я  никогда не болел этим, парень. -- Струан краем глаза заметил, что
главный старшина корабельной полиции направился к ним, выкрикнув что-то, что
прозвучало как имя. -- Тебе лучше вернуться к своей лодке. Тебя ждут.
     -- Лекарство. Скажите мне, как выздороветь. Я не нищий, я скопил денег,
сэр.  --  Норден  вытащил грязную,  завязанную  узлом тряпку и  с  гордостью
протянул ее Струану; по его лицу катились капли пота. -- Я бережлив, здесь у
меня... здесь у меня пять полных шиллингов  и четыре  пенса, сэр. И это все,
что  у  меня  есть  на свете,  сэр,  а  потом  еще  есть жалованье, двадцать
шиллингов в месяц -- я отдам их вам. Вы можете забрать их  все, сэр, клянусь
благословенным Господом нашим Иисусом Христом, сэр.
     --  Я никогда не болел  женской болезнью, парень. Никогда,  -- повторил
Струан.   Сердце  его  сжалось  при  воспоминании  о  детских  годах,  когда
богатством для него были  пенни, шиллинги и полушиллинги, а не десятки тысяч
серебряных  тэйлов. И  он  вновь  пережил  неизбывный ужас своей  юности  --
безденежье, безнадежность,  бесприютность,  голод,  холод и  раздутые животы