как пушечное ядро, и имел такую же круглую голову.
     -- Добрый день,  мистер Струан. Одну минуту, сэр-р.  -- Он  почтительно
постучал в  дубовую дверь каюты. Оттуда  донеслось:  "Войдите", и  он вошел,
прикрыв за собой дверь.
     Струан достал сигару и предложил ее Кулуму:
     -- Ты уже куришь, мальчик мой?
     -- Да. Спасибо, отец.
     Сгруан раскурил сигару для Кулума и еше одну для себя. Выпустив длинную
струю дыма, он  прислонился  спиной к одной из  двенадцашфутовых пушек Ядра,
каждое в шестьдесят фунтов весом, были  уложены рядом в аккуратные  пирамиды
-- всегда наготове.
     Дверь каюты открылась. На пороге появился Лонгстафф, изящный, щегольски
одетый  мужчина  с  высоким  лбом  и темными глазами Его черные волосы  были
завиты по последней  моде,  густые бачки топорщились. Часовой взял мушкет на
караул, начальник караула вернулся в свою каюту.
     -- Привет, Дирк,  дружище. Как вы себя чувствуете? Я был гак  опечален,
узнав о вашем горе. -- Лонгстафф нервно подал Струану руку, потом  улыбнулся
Кулуму  и  протянул  руку  еще  раз:  -- Вы,  должно быть,  Кулум.  Я Уильям
Лонгстафф.  Мне искренне  жаль, что  вы  прибыли  к  нам при  таких  ужасных
обстоятельствах.
     -- Благодарю вас, ваше превосходительство, -- ответил Кулум, пораженный
тем, что капитан-суперинтендант торговли оказался так молод
     -- Вы не обидитесь,  если придется  чуть-чуть  подождать,  Дирк? У меня
сейчас встреча с адмиралом  и всеми  капитанами.  Я закончу  через несколько
минут,  --  добавил  Лонгстафф  с  легким зевком.  --  Мне  о  многом  нужно
поговорить с вами Если у вас есть настроение.
     -- Да.
     Лонгстафф  встревоженно взглянул на  золотые,  украшенные  драгоценными
камнями карманные часы, которые свисали с его парчового жилета:
     -- Почти одиннадцать! Похоже, мне никогда не  будет хватать времени. Не
хотите ли пройти в кают-компанию?
     -- Нет. Мы подождем здесь.
     --  Как вам  будет угодно.  --  Лонгстафф  быстро  вернулся в  каюту  и
захлопнул дверь.
     -- Он очень молод для полномочного представителя Короны, не так ли?
     -- И  да, и нет. Ему тридцать шесть. Империи создаются молодыми, Кулум.
Эго разрушают их старики.
     -- Он совсем не похож на англичанина. Он кто, валлиец?
     -- Ею мать испанка. -- Что, видимо, объясняет его природную жестокость,
подумал про  себя Струан. -- Она была графиней. Его  отец  служил дипломатом
при  испанском  дворе.  Это  был   один  из  тех  браков,  которые  называют
"породистыми". Его семья связана по какой-то линии с графами Тот.
     Если ты не родился аристократом, с горечью подумал Кулум,  как  бы умен
ты  ни был, у тебя нет ни одного шанса  пробиться наверх. Ни одного. Пока не
произойдет революция.
     -- Дела в Aнглии очень плохи, -- сказал он отцу.
     -- Как так. дружок?
     --  Богатые  слишком  богаты,  а бедные слишком  бедны. Люди ринулись в
города  в  поисках  работы.  Людей  много  --  рабочих  мест  мало,  поэтому
наниматели платят  все меньше  и меньше.  Народ голодает.  Лидеры  чартистов
по-прежнему в тюрьме.
     -- Вот  и хорошо. Этих  смутьянов вообще следовало бы повесить или хотя
бы выслать из страны.
     -- Ты не одобряешь Хартии, отец? -- Кулум сразу насторожился. "Народная
хартия" была написана более трех лет  назад и  с  тех пор  являлась символом
свободы, объединяющим всех  недовольных  британцев.  Хартия  требовала права
голоса для  каждого совершеннолетнего мужчины, отмены  имущественного  ценза
для  членов  парламента и  выплаты  им  жалованья,  уравнения  избирательных
округов, тайного голосования и ежегодного проведения сессий.
     -- Я одобряю ее как документ, содержащий справедливые требования. Но не
одобряю самих чартистов и их лидеров. Я считаю, что в Хартии много  в основе
своей правильных идей, но попали они в плохие руки.
     -- А что  плохого в том, чтобы агитировать за реформу? Парламент должен
решиться на все эти изменения.
     --  Агитировать  --  да.  Говорить,  спорить,  писать  петиции.  Но  не
подстрекать  к насилию  и  не устраивать революций.  Правительство поступило
совершенно правильно,  когда покончило с беспорядками в  Уэльсе и  Мидленде.
Клянусь Господом, неповиновение -- это  не выход.  Ходят слухи, что чартисты
так и не усвоили преподанного им урока, что они скупают оружие  и собираются
на тайные сходки. Клянусь Богом, их следует растоптать раз и навсегда.
     -- Хартию  растоптать не удастся. Слишком многим она нужна,  и эги люди
готовы умереть за нее.
     --  Что  ж,  тогда  смертей  будет  очень  и очень много,  мой мальчик.
Чартисты должны запастись терпением.
     -- Ты просто не представляешь, отец,  во что теперь  превратилась жизнь
на Британских островах. Ты так долго пробыл  здесь. Терпение  нелегко дается
тем, у кого живот подвело от голода.
     -- Здесь, в Китае, то же самое.  Везде в мире ты увидишь одно и то  же.
Но бунт, неповиновение -- это не британский путь.
     Скоро он будет им,  мрачно подумал Кулум, если для британцев ничего  не
изменится в самом близком будущем. Он пожалел, что оставил Глазго и уехал на
Восток. Глазго  был  центром  шотландских  чартистов, а он возглавлял группу
студентов, которые тайно поклялись отдавать свой труд -- а если понадобится,
и жизни -- движению сторонников Хартии.
     Дверь каюты  вновь  распахнулась,  и  часовой  замер.  Из  каюты  вышел
адмирал, массивный человек с каменным лицом; было видно, что он сильно не  в
духе. Сопровождаемый своими капитанами,  он направился  к трапу. Большинство
капитанов были  молоды, хотя попадались среди  них и седовласые старики. Все
были в морских мундирах и треуголках, их сабли позвякивали на ходу.
     Капитан Глессинг вышел последним. Он остановился перед Струаном:
     -- Позвольте выразить  вам  мои  соболезнования, мистер  Струан.  Какое
страшное невезение!
     -- Да. --  Неужели  это  просто  невезение,  подумал  Струан,  когда ты
теряешь красавицу-жену  и  трех чудесных ребятишек? И  имеет  ли  Бог -- или
дьявол  -- какое-то отношение  к  йоссу? Или все это: Бог,  дьявол, везение,
йосс -- лишь разные названия одной и той же вещи?
     --  Кстати,  вы  были  совершенно  правы,  прикончив того взбесившегося
пехотинца, -- говорил между тем Глессинг.
     -- Я его и пальцем не тронул.
     -- О? Значит мне показалось. С того места, где  я стоял, мало что можно
было разглядеть. Это, впрочем, не важно.