земельных участков.
     Вместе с этой запиской  пришло письмо от Робба. Робб писал, что. статья
Скиннера о банкротстве Струана повергла торговцев в ужас, большинство из них
тут же отослали депеши домой, распределяя капиталы по нескольким банкам; что
все  с нетерпением ожидают тридцатого дня; что кредит получить невозможно, и
все  предложения,  с  которыми  он обращался к  противникам  Брока, не  дали
результата; что  весь  военный флот был  взбешен, когда Лонгстафф официально
объявил  об отмене своего приказа о запрещении контрабанды опиума, и адмирал
немедленно отослал домой  фрегат  с просьбой  к  правительству разрешить ему
действовать   самостоятельно;  и  что  Чен-Шеня,  их  компрадора,   осаждают
кредиторы, требуя уплаты всех мелких долгов, которые в другое время могли бы
подождать.
     Струан понимал, что  проиграет сражение, если не  увидится с Дзин-куа в
течение   ближайших  восьми   дней.  Вновь  и  вновь   он   спрашивал  себя,
действительно ли Дзин-куа  нет в Кантоне или  он  просто  избегает его.  Он,
конечно, старый вор, размышлял Струан, но он никогда не стал бы прятаться от
тебя. Да даже если ты  и встретишься  с ним, приятель,  действительно ли  ты
готов сделать этому дьяволу Ти-сену свое предложение?
     За  стеной  сердито   заспорили  чьи-то   монотонные  голоса,  и  дверь
распахнулась, пропустив в столовую молодую перемазанную грязью женщину-танка
в вонючей одежде и слугу,  который пытался вытащить ее обратно. Женщина была
в традиционной огромной  конической шляпе, грязных черных  штанах и рубашке,
поверх которой она носила грязную стеганую куртку.
     -- Остановить мозна  нет этот колова чилло, масса,  -- сказал слуга  на
"пиджин-инглиш", цепляясь за  вырывающуюся девушку. Только на "пиджин" могли
торговцы  переговариваться со  своими слугами, а  те  --  с  ними.  "Корова"
означало "женщина",  "чилло" -- "ребенок". "Корова  чилло" означало "молодая
женщина".
     -- Корова чилло вон! Очень быстро раз-раз, ясно?
     -- Твоя хочит  колова чилло, хейа? Колова чилло оч-чень холосо  постель
джиг-джиг. Два долла ладна, -- выкрикнула девушка.
     Слуга схватил ее  в охапку, шляпа  свалилась на пол, и Стру-ан в первый
раз отчетливо увидел ее лицо.  Он едва смог узнать ее, так она была заляпана
грязью, а узнав, рухнул в кресло, задыхаясь  от хохота. Слуга, разинув рот и
отпустив девушку, смотрел на него во все глаза, как на сумасшедшего.
     --  Этот корова  чилло, --  со смехом проговорил  Струан,  --  остаться
можно, ладно.
     Девушка  с  гневным  видом  привела в порядок свою засаленную,  кишащую
вшами одежду и скороговоркой выпустила вслед удаляющемуся слуге новую порцию
оскорблений.
     -- Колова чилло оч-чень холосо есть твоя видеть, Тай-Пэн.
     -- И мне тебя тоже, Мэй-мэй! -- Струан изумленно смотрел на нее  сверху
вниз. -- Какого черта ты здесь делаешь, и что, черт побери, означает вся эта
мерзость, которую я вижу на тебе?
     -- Колова чилло думать твоя делай джиг-джиг с новый колова чилло, хейа?
     --  Кровь  Христова,  сейчас здесь уже  никого  нет,  девочка! Прекрати
говорить на "пиджин"! Я потратил достаточно времени и денег,  чтобы ты могла
говорить  по-английски не  хуже  королевы! -- Струан поднял ее  на вытянутых
руках. -- Боже милостивый, Мэй-мэй, от тебя разит прямо до небес.
     -- От тебя бы тоже разило, если ты наденешь эти вонии одежды.
     -- "Если бы  ты надел эту  вонючую одежду", -- механически поправил  ее
Струан. -- Что ты здесь делаешь, и к чему все эти "вонии одежды"?
     --  Отпусти меня, Тай-Пэн.  -- Он поставил  ее на пол,  и она  печально
поклонилась ему. -- Я  прибыла сюда тайно и в большой печали, потому  что ты
потерял  свою  Верховную Госпожу  и всех детей от нее, кроме одного сына. --
Слезы покатились по ее перемазанному грязью лицу, оставляя светлые бороздки.
-- Жалко, жалко.
     -- Спасибо тебе, девочка. Да. Но это уже в прошлом, и никакая печаль не
способна  вернуть их  назад. -- Он погладил ее  по голове и провел рукой  по
щеке, тронутый ее состраданием.
     -- Я не знаю вашего обычая. Как долго мне следует носить траур?
     --  Никакого  траура,  Мэй-мэй.  Их больше нет. Не нужно  ни плача,  ни
траура.
     -- Я воскурила благовония за их благополучное возрождение.
     --  Спасибо. Ну  а  теперь, что ты здесь делаешь и  почему ты уехала из
Макао? Я же сказал, чтобы ты оставалась там.
     -- Сначала мыться, потом переодеться, потом разговаривать.
     -- У нас здесь нет для тебя женской одежды, Мэй-мэй.
     --  Моя ни на  что не годная ама.  А Гип ждет внизу.  У нее с собой моя
одежда и вещи, не беспокойся. Где ванна?
     Струан дернул шнур звонка, и в гу же секунду на пороге появился слуга с
расширенными от удивления глазами.
     --  Корова  чилло моя ванна,  ясно?  Ама  войти можно. Принеси  чоу! --
Повернувшись к Мэй-мэй, он добавил: -- Твоя говорить, какой чоу можно.
     Мэй-мэй высокомерно протараторила ошеломленному слуге меню и вышла.
     Ее  необычная  ковыляющая  походка  неизменно трогала  Струана.  Ступни
Мэй-мэй были перевязаны.  Их  длина не превышала  трех  дюймов. Когда Струан
купил ее пять  лет  назад, он разрезал  повязки и  пришел в ужас  от увечья,
являвшегося, согласно древней китайской традиции, основным признаком женской
красоты  --  крошечных  ступней. Только девушка  с  перевязанными  ногами --
ступнями  лотоса  --  могла  стать  женой или  наложницей.  Те, у  кого ноги
оставались  нормальными,   становились   крестьянками,   слугами,   дешевыми
проститутками, амами или работницами, и их презирали.
     Ноги Мэй-мэй  были искалечены. Боль, которую она  испытывала без тесных
сдавливающих повязок, вызывала жалость. Поэтому Струан позволил восстановить
повязки,  и через месяц боль утихла, и Мэй-мэй снова смогла ходить. Только в
преклонном возрасте перевязанные ноги становились нечувствительными к боли.
     Струан  расспросил  ее  тогда,  пригласив   Гордона   Чена  в  качестве
переводчика, как это делалось. Она с гордостью поведала ему, что мать начала
перевязывать ей ступни, когда ей исполнилось шесть лет.
     -- Повязки представляли собой влажные ленты шириной  два дюйма и длиной
двенадцать футов. Мама плотно  намотала их мне  на ноги: вокруг пятки, через
подъем  и под стопой,  подогнув  четыре пальца и  оставив большой свободным.
Высохнув, повязки сжались, и боль была ужасной. Потом проходят месяцы, годы,
и пятка приближается к  большому  пальцу,  а  подъем выгибается дугой. Раз в
неделю повязки  снимают на несколько минут, и ноги моют. Через несколько лет
четыре подогнутых пальца  сморщиваются,  отмирают  и  их удаляют. Когда  мне
почти исполнилось двенадцать,  я  уже могла  ходить довольно хорошо, но  мои
ноги  были еще  недостаточно  маленькими.  Тогда моя мама спросила совета  у
женщины,  сведущей   в   искусстве   перевязывания   ног.   В   день   моего
двенадцатилетия эта мудрая  женщина пришла  к  нам  в дом  с острым  ножом и