голосом  пробормотала  она  и,  беззащитная, заплакала,  уткнувшись  лицом в
подушку.
     Струан перевел дыхание.
     -- А теперь попроси прощения за то, что ушла без разрешения.
     Ее багровые  истерзанные ягодицы напряглись,  и  она вздрогнула, ожидая
нового  удара,  однако  он  не  поднял руки.  Он знал, что нрав чистокровной
лошади должен быть только укрощен, но не сломлен.
     -- Я даю тебе три секунды.
     -- Я... прости меня. Ты сделал мне больно. Больно, -- рыдала она.
     Он  поднялся с кровати и, поднеся  руку  к  свету, осмотрел рану.  Зубы
Мэй-мэй проникли очень глубоко, выступила кровь.
     -- Подойди сюда, -- повторил он, но на этот раз его голос прозвучал как
удар плетью, и  она, вздрогнув, вскочила на кровати. Он  не смотрел  на нее.
Торопливо собирая  вокруг  себя  обрывки  платья,  она  начала  спускаться с
кровати.
     -- Я не велел тебе одеваться! Я сказал, подойди сюда.
     Она быстро засеменила к нему  Ее глаза  покраснели от  слез,  лицо было
перепачкано размокшей пудрой и потеками туши.
     Он положил руку на стол, куском ткани промокнул сочащуюся кровь и налил
бренди в каждую ранку. Чиркнув спичкой, он передал ее Мэй-мэй.
     -- Опусти пламя в раны, в каждую по очереди.
     -- Нет!
     -- По очереди,  -- повторил он. -- Человеческий укус так же ядовит, как
укус бешеной собаки. Живее.
     Ей  понадобилось три спички, и всякий раз она плакала чуть-чуть громче,
и  к  горлу подступала тошнота  от запаха паленого  мяса, но  рука у нее  не
дрожала. И всякий раз, когда вспыхивало бренди, Струан скрежетал зубами и не
произносил ни слова.
     Когда процедура  закончилась,  он  плеснул  еще бренди  на  почерневшие
ранки, а Мэй-мэй отыскала  ночной горшок, и ее сильно вырвало. Струан быстро
налил  из  чайника горячей воды на полотенце,  легонько похлопал  Мэй-мэй по
спине и, когда приступ  рвоты прошел, нежно обтер ей лицо горячим полотенцем
и заставил ополоснуть рот остатками  горячей  воды. Затем поднял ее на руки,
положил на  кровать и  собрался уходить. Но она прижалась к нему и заплакала
тем  глубоким, идущим  от самого сердца плачем,  который прогоняет  из  души
всякую ненависть.
     Струан качал ее на  руках и успокаивал,  пока она не уснула.  Потом  он
вышел и сменил Брока в саду.
     В полдень состоялся еще один общий сбор.  Многие  высказывались за  то,
чтобы  уехать  немедленно.  Но  Струан  взял   верх   над  Броком  и  убедил
коммерсантов  подождать  до  завтра.  Они,   ворча,   согласились  и  решили
перебраться в его факторию
     для общей безопасности. Купер и все американцы вернулись к себе.
     Струан поднялся наверх.
     Мэй-мэй приняла его со страстью. Потом они уснули, умиротворенные. Один
раз оба проснулись на мгновение, и она прошептала, целуя его в полусне:
     -- Ты был прав, наказав меня. Я  была виновата перед тобой, Тай-Пэн. Но
никогда не бей меня без вины. Потому что когда-нибудь ты уснешь -- должен же
ты спать, -- и тогда я убью тебя.
     Среди  ночи  их  покой  был  нарушен. В  дверь  громко  забарабанили, и
раздался громовой голос Вольфганга Маусса:
     -- Тай-Пэн! Тай-Пэн!
     -- Да?
     -- Быстро! Вниз! Скорее!
     Теперь и до них доносился шум толпы, заполнявшей площадь.


Глава 7

     --  Отец  предупреждал  вас  всех,  черт бы  побрал  вашу  слепоту!  --
выругался Горт, отвернувшись от окна и проталкиваясь через торговцев.
     -- Толпу  мы видели и раньше,  -- резко возразил Струан -- И ты знаешь,
что толпа никогда  не собирается сама по себе, это делается исключительно по
приказу мандаринов.
     -- Да, но только не такая, -- буркнул Брок.
     -- Всему этому отыщется какое-нибудь самое простое объяснение. Пока нам
не о чем беспокоиться.
     Площадь   внизу   напоминала  потревоженный  муравейник.  Некоторые  из
китайцев держали в  руках фонари, другие -- факелы. Несколько человек пришли
с оружием. И все они в один голос что-то кричали.
     --  Этих пакостников там, должно быть, две или три тысячи, -- проворчал
Брок, потом крикнул: -- Эй, Вольфганг! Что орут эти дьяволы-язычники?
     -- Смерть дьяволам-варварам.
     -- Подумать  только,  какая наглость!  -- воскликнул  Роуч,  маленький,
похожий на нахохлившегося воробья  человечек, сжимавший  мушкет, который был
выше его самого.
     Маусс повернул  голову и снова  посмотрел на толпу. Сердце его тревожно
стучало, рубашка взмокла от пота. Это ли время Твое, о Господи? Время Твоего
беспримерного мученичества?
     -- Я пойду и поговорю с  ними, обращусь к ним с  проповедью, --  хрипло
произнес  он,  всей  душой  желая покоя,  который сулила  ему эта  жертва  и
одновременно ужасаясь ей.
     -- Достойнейшая мысль, мистер Маусс,  -- часто  кивая,  сказал Румаджи,
его  черные глаза беспокойно косили то на Маусса,  то  на  толпу. --  Они не
могут  прислушаться  к  словам человека,  наделенного таким даром убеждения,
сэр.
     Струан заметил капли пота на  лице Маусса,  его смертельную бледность и
перехватил его у двери.
     -- Никуда вы не пойдете.
     -- Время пришло, Тай-Пэн.
     -- Вам не купить спасения такой дешевой ценой.
     -- Кто вы такой, чтобы судить об этом? -- Маусс  попытался протиснуться
в дверь, но Струан не дал ему пройти.
     -- Я хотел  сказать, что путь к спасению долог и исполнен страданий, --
мягко  проговорил  он. Дважды раньше замечал он у Маусса эту странность. Оба
раза это было перед  схваткой с пиратами и потом,  во  время  схватки. Маусс
бросал  оружие и шел навстречу противнику, охваченный  религиозным экстазом,
открыто ища смерти. -- Это очень долгий путь
     --  Мир...  мир Господа Бога нашего...  тяжко  обрести, --  пробормотал
Маусс. Слова застревали у него в горле. Он  радовался, что его остановили, и
ненавидел себя за эту радость. -- Я просто хотел...