разговоров,  но  Мэй-мэй сказала, что как  госпожа она сильно потеряет лицо,
если  будет  заплачена  первая  же названная  сумма. Она  принялась  усердно
торговаться с ними и в конце концов сбила цену до ста шестнадцати тэйлов.
     Струан  не  споря  выполнил  все  формальности,  связанные  с  покупкой
девушки, потому что этого требовал обычай. Но затем, когда сделка состоялась
и он,  по китайскому закону, стал владельцем рабыни, он разорвал документ на
глазах у А  Сам и сказал  ей, что она не рабыня, а только прислужница. А Сам
ничего не поняла. Струан знал, что потом  она спросит у  Мэй-мэй, почему  он
порвал такую важную бумагу, и Мэй-мэй ответит, что некоторые обычаи варваров
действительно странные и смысл их  понять невозможно. А Сам  согласно кивнет
головой, и ее страх перед ним увеличится.
     Все то время, пока  "Китайское Облако" стоял  в Макао, Струан продержал
команду  на борту. Исключение было  сделано  только  для  Вольфганга Маусса.
Шотландец опасался, что слухи о серебре разнесутся по городу, и, хотя обычно
он  доверял  своим людям, он не  мог полагаться  на них сейчас, когда  такое
огромное богатство  лежало буквально под рукой и  словно  ждало,  чтобы  его
взяли.
     Он  ожидал пиратского нападения как извне, так и  изнутри.  В  Макао на
борту  едва  не  вспыхнул  бунт,  и  впервые  ему и  его  офицерам  пришлось
прибегнуть к плети, рассыпая удары без разбора направо и налево. После этого
Струан распорядился выставить часовых на полубаке и встать на якоре в мелкой
гавани  подальше  от  берега.  Всем  сампанам  было  запрещено  подходить  к
"Китайскому Облаку" ближе, чем на сто ярдов.
     Он  выслал Кьюдахи,  первого  помощника, с  катером на Гонконг  впереди
себя, чтобы  тот привез  Робба  и  Кулума на тайное свидание в Дипуотер Бэй,
строго  предупредив не говорить  им  ни слова  о серебре. Он  знал, что этим
увеличивает грозящую ему опасность, но понимал  также и то, что должен пойти
на этот риск.  Благополучно погрузив серебро на "Ки тайское Облако", он смог
спокойно  поразмышлять о  Дзин-куа, а  также  о "Благородном Доме", Роббе  и
Кулуме и решил, что делать дальше. Он понимал, что пришло время окончательно
определить  будущее  лицо компании. С  Роббом и  Кулумом или без  них. Любой
ценой.
     Струан  оставил Мэй-мэй в Макао, в доме, который подарил ей. Перед тем,
как уехать, он и Мэй-мэй навестили Чен Шеня.
     Дункан, их трехлетний сын, встречая родителей, опустился на  колени для
поклона, но Струан поднял малыша и сказал, чтобы тот никогда и ни  перед кем
не  смел больше  этого  делать. Дункан пролепетал:  "Да,  Тай-Пэн", и крепко
прижался к нему и к ма гери.
     За  крошкой  Кейт  ухаживали  с той же  любовью и  заботой,  что  и  за
Дунканом, и Чен Шень  хлопотал вокруг них, как старая курица. Принесли еду и
чай,  и  тогда  Чен  Шень попросил  позволения  Струана  пригласить Кай-сун,
которая хотела поклониться Тай-Пэну.
     Кай-сун   минуло  тридцать  шесть.   Она   появилась   в   великолепном
темно-красном с  золотом  платье  с  нефритовыми  и серебряными заколками  в
черных волосах. Струану показалось, что семнадцати лет, прошедших со времени
их  последней  встречи, словно  не  было.  Ее  лицо было белым и чистым, как
алебастр, а глаза остались такими же бездонными, как и в дни юности.
     Но  по щекам катились  слезы, и  она прошептала  что-то  на  кантонском
наречии, а Мэй-мэй радостно перевела:
     --  Старшая  сестра  так  опечалена, что  твоя  Тай-тай  стала мертвая,
Тай-Пэн.  Старшая  сестра говорит, всегда, когда  ты хочешь, чтобы дети были
здесь, они будут как ее дети. И она благодарит тебя за то, что ты так добр к
ней и к ее сыну.
     -- Скажи ей, что она выглядит очень хорошо, и поблагодари ее.
     Мэй-мэй  перевела,  потом немного поплакала  вместе с  Кай-сун,  и  они
почувствовали себя счастливыми. Кай-сун низко поклонилась еще раз и ушла.
     Чен Шень отвел Струана в сторону.
     --  Слышать  твоя,  может,  холосый  йосс  есть,  Тай-Пэн.  --  Все его
необъятное лицо сложилось в одну большую улыбку.
     -- Может.
     -- Холосый йосс есть тоза -- моя покупать люди стлоить  Гонконг оц-цень
дешевый!  -- Чен-Шень ухватился руками за огромный живот и громко захохотал.
-- Хейа, Тай-Пэн!  Децтвенный  рабыня  есть. Твоя хотеть? Я  твоя  покупать,
хейа? Дешевый-дешевый.
     -- Ай-йа,  девственница! Лишние заботы  зачем, свои заботы много есть и
так!
     Струан  и  Мэй-мэй забрали  детей  и  вернулись  к  ней домой.  Мэй-мэй
проиграла ему в трик-трак больше, чем стоил этот ее дом, некогда  подаренный
ей Струаном. Она официально и с большой церемонией передала ему купчую и тут
же протянула колоду карт.
     -- На квит, Тай-Пэн, в долги.
     Он вытащил валета, и она завыла и стала рвать на себе волосы.
     -- О  горе,  горе, горе! Ах,  я  паршивая  собака, старая  ни на что не
годная подстилка! Я зачем открывала свой грязный рот?
     С мученическим видом  она  зажмурилась,  вытащила  карту,  съежилась от
страха  и чуть-чуть  приоткрыла  глаза.  Это была  дама. Она  вскрикнула  от
счастья и бросилась в его объятия.
     Они с Мэй-мэй договррились, что Струан очень быстро вернется с Гонконга
или пришлет за ней "Китайское Облако". Затем он отплыл к Дипуотер Бэю.
     Дверь каюты открылась.
     -- Здравствуй, отец, -- сказал Кулум.
     -- Привет, Дирк, -- произнес вслед за ним Робб.
     -- Добро пожаловать. Добрались без приключений?
     -- Да, все нормально. -- Робб тяжело опустился в кресло. Под глазами  у
него залегли черные тени.
     -- Ты выглядишь совсем обессилевшим, Робб.
     -- Так оно и есть. Я перепробовал все, что можно, все.  -- Он  стащил с
себя тяжелый плащ,  от которого валил пар.  --  Никто не хочет открывать нам
кредит. Мы погибли. О каких хороших  новостях мог ты вообще писать, Дирк? --
Он пошарил в кармане своей куртки и вытащил оттуда письмо. -- Боюсь, из меня
добрый  вестник тоже не получится. Это пришло для  тебя со вчерашней почтой.
От отца.
     Вся радость  Струана, вся его  гордость за  то, чего он  сумел достичь,
улетучились в один миг. Винифред, подумал он, это должно быть о ней. Он взял
письмо в  руки. Печать была не  сломана.  Струан узнал мелкий  паучий почерк
своего отца.
     --  Какие новости из дома? -- спросил он,  стараясь, чтобы его голос не
дрожал.
     -- Это все, что нам пришло, Дирк.  Я не  получил вообще ничего. Извини.
Ну, а ты-то как? Что случилось с твоим  лицом?  Ты обжегся? Мне  очень жаль,
что я ничем не сумел помочь.