нити облаков.
     Через несколько  дней будет шторм,  подумал Глессинг, пробуя  ветер. Он
отвел взгляд от Струана и по привычке проверил расположение  своего корабля,
двадцагидвухпушечного фрегата. Сегодняшний день стал вехой в  его  жизни. Не
часто именем королевы провозглашали  присоединение к Империи новых земель, и
то, что ему выпала  честь зачитать этот документ, было большой удачей  в его
карьере.  Во  флоте было немало капитанов старше Глессинга. Но  он знал, что
выбор  пал  на  него потому, что он дольше всех пробыл  в  этих водах и  его
корабль, фрегат Ее Величества  "Русалка", принимал  самое деятельное участие
во всей кампании от начала до конца. Даже и  не кампании вовсе, презрительно
подумал он. Так, скорее, небольшом инциденте. Все можно было бы  уладить еще
два  года назад, найдись у этого идиота Лонгстаффа  хоть капля мужества.  Ну
конечно. Стоило ему только разрешить мне появиться со своим фрегатом у ворот
Кантона. Черт  побери, потопил же я  потом целый  флот этих дурацких  боевых
джонок, расчищая  себе  дорогу. Я мог  бы обстрелять Кантон из своих  пушек,
захватить это дьяволово отродье наместника Линя и вздернуть его на нок-рее.
     Глессинг  раздраженно пнул песок под  ногой. Мне, собственно, наплевать
на  то, что язычники украли весь наш  опиум, черт бы его  побрал.  Здесь они
правы: с контрабандой пора кончать. Это оскорбляет флаг. Но подумать только,
эти  варвары  осмелились  требовать  выкуп  за  жизнь английских  подданных.
Лонг-стафф должен был разрешить мне принять надлежащие меры. Но куда там! Он
отступил,  поджав  хвое г, пересадил всех  на торговые  суда,  а потом  меня
спутал по рукам и ногам. Меня, клянусь Господом, который должен был защищать
наших торговцев и  их  семьи. Черт  бы побрал  лого слепца!  И будь  проклят
Сгруан, который водит его за нос.
     Ну да ладно, добавил он, обращаясь  к самому себе, как бы то  ни  было,
тебе повезло, что ты  здесь.  Это  единственная  война, которую  мы ведем  в
данный момент. По крайней мере, единственная война на море. Все остальное --
не более  чем  инциденты:  скучное покорение  индусских княжеств --  клянусь
Господом, эти язычники молятся коровам,  сжигают вдов и поклоняются  идолам!
-- да еще афганские войны. И он почувствовал прилив гордости, оттого что был
частью величайшего флота в мире. Хвала Господу, что он родился англичанином!
     Неожиданно  он  заметил приближающегося к нему  Брока  и с  облегчением
увидел,  как того  перехватил по дороге  толстый, совсем  без  шеи коротышка
тридцати с небольшим лет с огромным животом, вываливавшимся из брюк. Это был
Морли  Скиннер,  владелец  "Ориентал Тайме" -- самой влиятельной  английской
газеты  на  Востоке. Глессинг  внимательно знакомился  с  каждым  выпуском и
считал,  что  Скиннер  знал  свое дело. Очень  важно иметь приличную газету,
подумал он.  Очень важно, чтобы все кампании  освещались должным  образом ко
славе Англии. Но сам Скиннер --  отвратительный человек. Да и все  остальные
тоже. Впрочем нет, не все. Уж никак не Аристотель Квэнс.
     Он  взглянул  на  уродливого  человечка,  в  одиночестве  сидевшего  на
невысоком холмике, откуда был виден весь пляж. Человечек  сидел на табурете,
перед ним стоял мольберт с картиной, над  которой он  с очевидным увлечением
работал. Глессинг усмехнулся про себя, вспомнив те добрые вечера, которые он
проводил с художником в Макао.
     Кроме Квэнса, ему не нравился ни один  человек из собравшихся на пляже,
за исключением Горацио Синклера. Горацио был одних с ним лег, и за два года,
что Глессинг провел на Востоке, они  сошлись довольно бчизко. Тем  более что
Горацио  оыл  помощником  Лонгстаффа,  его  переводчиком   и  секретарем  --
единственным европейцем на Востоке,  который мог свободно говорить и  писать
по-китайски,-- и им приходилось много работать вместе.
     Глессинг окинул взглядом берег, и лицо его исказила гримаса отвращения:
Горацио стоял  у  самой воды  и беседовал с австрийцем  Вольфгангом Мауссом,
человеком, которого  Гпессинг  презирал всей душой. Его преподобие Вольфганг
Маусс  был  единственным,  кроме Синклера,  европейцем,  способным писать  и
изъясняться   по-китайски.  Этот   огромный  чернобородый  священник-ренегат
исполнял обязанности переводчика у Струана и вместе с ним  торговал опиумом.
За поясом у нею торчали  Пистолеты, полы сюртука покрылись белесой плесенью.
Красный  нос бесформенной  картофелиной  сидел  на обрюзгшем лице, черные  с
проседью  волосы спутались и выглядели дико, так же  как и борода. Несколько
уцелевших  зубов  обломились  и стапи  коричневыми.  Главное  место на  этом
крупном лице занимали яркие глаза.
     Такой контраст  в сравнении с Горацио,  подумал  Глессинг.  Горацио был
светловолосым,  хрупким, чистым, как адмирал  Нельсон, в  честь которого  он
получил свое имя -- память о Трафалыаре и о дяде, которого он там потерял.
     В  беседе принимал участие третий: высокий стройный евразиец -- молодой
человек,   которого   Глессинг    знал    только   в   лицо.   Гордон   Чен,
незаконнорожденный сын Струана.
     Черт побери,  думал  Глессинг,  как только у  англичанина может достать
стыда, чтобы  выставлять вот  так, всем напоказ, своею ублюдка-полукровку? А
этот к тому  же и одет, как все проклятые язычники, в  длинную рубашку, и за
спиной  болтается эта их  чертова  косичка. Гром господень! Если бы  не  его
голубые глаза и светлая кожа, никто бы в  жизни  не подумал, что в его жилах
течет хоть  капля английской крови. Почему этот чертенок не  подстрижет свои
волосы как приличествует мужчине? Отвратительно!
     Глессинг отвернулся.  Полагаю, в  том,  что  он полукровка,  нет ничего
страшного, продолжал он разговор  с самим  собой, это  не  его вина. Но этот
дьявол  Маусс -- плохая компания. Плохая для Горацио и  для его милой сестры
Мэри.  Вот уж поистине юная леди, достойная внимания! Клянусь всеми святыми,
из нее выйдет прекрасная жена.
     Глессинг в нерешительности  замедлил шаг. Впервые он серьезно подумал о
Мэри как о возможной подруге жизни.
     А почему бы и нет, спрашивал он себя. Ты знаком с ней вот уже два года.
Она первая красавица Макао. Содержит дом Горацио в безукоризненном порядке и
обращается с братом, как с принцем. У них лучший стол  в городе, а как умело
она  управляет  слугами.  Божественно играет на  клавесине и поет как ангел,
клянусь  Создателем. Ты  ей  явно  нравишься --  почему же еще ты  получаешь
открытое приглашение на обед всякий раз, когда оказываешься вместе с Горацио
в  Макао?  Так чем  же  не жена? С другой стороны, она  никогда  не бывала в
Англии.  Вся  ее  жизнь прошла среди язычников.  У нее нет никаких  доходов.
Родители  умерли. Но  какое  это, спрашивается, имеет значение? Преподобного
Синклера уважали во всей Азии, а Мэри прекрасна, и ей всего двадцать. У меня
отличные перспективы. Я получаю пятьсот фунтов в год и со временем унаследую
родовое поместье и земли. Ей-Богу, может быть, она назначена мне судьбой. Мы
могли  бы обвенчаться в  английской церкви в Макао и снять  там дом, пока не
истечет срок  моего назначения здесь, а потом мы уедем домой.  Решено. Когда
момент созреет, я скажу  Горацио: "Горацио,  старина,  я  хочу  поговорить с
тобой кое о чем..."
     --  Что за задержка, капитан Глессинг? -- прервал  его  мечтания грубый
голос  Брбка.-- Восемь  склянок  было  время поднятия  флага, уже целый  час