размышлял над  словами Струана о богатстве власти,  о их назначении и о том,
что они дают человеку.  Постоянно общаясь с Глессингом,  прикоснувшись к той
огромной власти,  которой обладал на Востоке  Лонгстафф,  ловя сочувственные
улыбки  или наблюдая открытую радость  по поводу гибели "Благородного Дома",
он понял: человек без титула  или богатства --  сам  по себе -- беззащитен в
этом  мире. Струан почувствовал  алчность, овладевшую  Роббом и Кулумом. Да,
сказал он себе. Но  будь  честен.  Деньги,  такие деньги  способны совратить
любого. Посмотри на  себя. Ты  убил восемь,  десять человек, чтобы сохранить
их. И убил  бы  еще  сотню.  Посмотри,  что  они заставляют  тебя  делать  с
собственным сыном и собственным братом.
     --  Есть одна  вещь, и  я хочу, чтобы  вы  ее очень  хорошо усвоили, --
заговорил он. -- Эти деньги даны мне в долг. Под мое слово. Я отвечаю за них
перед Дзин-куа. Я. Не "Благородный Дом".
     -- Я не понимаю тебя, Дирк, -- поднял голову Робб.
     -- Что ты сказал, отец? Струан достал Библию.
     -- Сначала  поклянитесь  на  Священном Писании,  что все, что  я скажу,
останется нашей тайной, тайной трех человек.
     -- Неужели нужно клясться? -- удивленно произнес Робб. -- Разумеется, я
и так никогда ничего не скажу.
     -- Так ты клянешься, Робб?
     -- Конечно.
     Он и Кулум поклялись, коснувшись рукой Библии.
     Струан положил книгу на серебряные слитки.
     --  Эти  деньги  будут  использованы  для  спасения "Благородного Дома"
только  при том  условии, что  если  кто-либо  из вас  станет Тай-Пэном,  он
согласится:  во-первых, целиком посвятить нашу компанию поддержке Гонконга и
торговли с Китаем; во-вторых, навсегда сделать Гонконг тем местом, где будет
располагаться   главная  контора  компании;   в-третьих,  принять   на  себя
выполнение  всех обещаний, данных мною  Дзин-куа, и держать мое слово  перед
ним  и его наследниками; в-четвертых, взять с преемника, которого он выберет
Тай-Пэном  себе  на смену,  клятву,  что  тот будет  делать то  же  самое; и
в-последних,  -- Струан  показал рукой  на Библию,  -- обещайте сейчас,  что
сколько бы лет ни просуществовал наш  торговый  дом, только христианин,  наш
родич, сможет стать его Тай-Пэном. Поклянитесь в этом на Священном  Писании,
так же как  вы заставите поклясться на Священном Писании  своего преемника в
соблюдении этих условий, прежде чем передадите ему власть.
     Наступило молчание. Затем Робб. хорошо зная своего брата, спросил:
     -- Нам известны все условия, которые поставил Дзин-куа?
     -- Нет.
     -- Каковы же остальные?
     --  Я назову их после того, как вы поклянетесь. Можете доверять мне или
не доверять, дело ваше.
     -- Получается не очень-то честно.
     -- То,  что  это серебро здесь, не  очень-то  честно, Робб. Я  не  могу
рисковать.  Это не детская  игра. И  в данный момент я не  думаю о вас как о
своих родственниках. Ставка делается на столетие. На два столетия вперед. --
В неверном свете раскачивающегося фонаря глаза Струана горели зеленым огнем.
-- Отныне для "Благородного Дома" время  будет  идти по-китайски. С вами или
без вас обоих.
     Воздух  в трюме сгустился почти ощутимо. Робб почувствовал, как взмокли
его спина и плечи. Кулум ошеломленно смотрел на своего отца.
     -- Что  для  тебя означают слова "целиком  посвятить компанию поддержке
Гонконга"?
     -- Развивать и  охранять его, сделать остров постоянной  базой для всех
торговых операций. А торговля имеет целью открыть Китай для остального мира.
Весь Китай. Он должен войти в семью народов.
     -- Это невозможно, -- покачал головой Робб. -- Невозможно!
     -- Что ж, может  быть. Но именно этому "Благородный Дом"  посвятит  все
свои усилия.
     -- Ты хочешь  сказать, поможет Китаю стать мировой державой? -- спросил
Кулум.
     -- Именно.
     --  Это опасно!  -- вскричал Робб. --  Это сумасшествие! На земле и без
того хватает забот, чтобы помогать еще и  бесчисленным толпам язычников! Они
же поглотят нас, как болотная трясина. Всех нас. Всю Европу!
     -- Сейчас каждый четвертый человек на земле -- китаец, Робб. Нам выпала
редкая возможность помочь  им.  Обучить  нашим  обычаям. Британским обычаям.
Дать им закон,  порядок, справедливость. Христианство. Ибо  рано или  поздно
настанет  день, когда они  ринутся  из  своих пределов --  сами  по  себе. Я
говорю, что мы должны направить их по нашему пути.
     -- Это невозможно.  Их  не  переделать. Никогда.  Такая попытка заранее
обречена на неудачу.
     -- Таковы условия. Через пять месяцев ты -- Тай-Пэн. В свое время Кулум
придет тебе на смену -- если окажется достоин.
     --  Господи  на небесах!  --  взорвался  Робб. --  Так вот  к  чему  ты
стремился все эти годы?
     -- Да.
     -- Я всегда знал, что у тебя есть  какая-то непонятная  мечта, Дирк. Но
это... это уже слишком. Не берусь судить, чудовищно это или удивительно. Мне
просто не дано тебя понять.
     -- Может быть, -- ответил Струан, и в голосе его зазвучал металл. -- Но
это  условие  твоего  выживания,  Робби,  твоего  и твоей семьи, и залог  их
будущего.  Ты станешь Тай-Пэном  через пять  месяцев. И будешь им по крайней
мере один год.
     --  Я уже заметил  тебе однажды, что, по-моему, это еще одно неразумное
решение, -- горячо заговорил Робб,  и лицо его исказилось.  -- У меня нет ни
твоих  знаний, ни твоей хитрости,  чтобы вертеть Лонгстаффом  или удерживать
"Благородный  Дом"  на  первом  месте  во  всей  этой  кутерьме  с  войнами,
перемириями, новыми войнами. Или справляться с китайцами.
     -- Знаю. Я знаю, на какой  риск иду. Но  Гонконг теперь наш. Эта  война
закончится так же быстро, как и предыдущая. -- Струан махнул рукой в сторону
серебра. -- Вот  это -- скала,  которая  не скоро рассыплется  по песчинкам.
Отныне все будет решать торговля. А торговать ты умеешь.
     -- Нет, тут дело не только в торговле. Есть еще корабли, которыми нужно
управлять, пираты, с которыми нужно драться. Брок, которого нужно держать  в
узде, и тысячи других проблем.
     -- За пять  месяцев мы  сумеем решить основные. Со всеми  остальными ты
справишься.
     -- Справлюсь ли?
     -- Справишься. Потому что благодаря этим деньгам, мы теперь стоим более
трех миллионов. Уезжая, я заберу с собой один. И двадцать  процентов прибыли