труд. Два дня  назад в Глазго состоялось публичное  повешение за кражу овец.
Черт  побери англичан! В  каком же  мире мы  живем, когда доброго  шотландца
вешают  только за то, что он украл английскую овцу, да еще  приговор выносит
судья-шотландец.  Ужасно.   На   той  же  сессии  сотни   людей  выслали  на
австралийскую землю Ван Димена за участие в бунтах, забастовках и за то, что
сожгли фабрику. Друга  Кулума Бартоломью Ангуса приговорили к  десяти  годам
ссылки в Новый Южный  Уэльс за  то, что  он  возглавлял чартистский  мятеж в
Эдинбурге Народ..."
     -- О Боже! -- выдохнул Кулум.
     -- Кто этот Бартоломью, Кулум? -- спросил Струан.
     -- Мы жили с ним в одной комнате в университете Бедный старина Барт.
     -- Ты знал, что он чартист? -- резко проговорил Струан.
     -- Конечно. -- Кулум подошел к окну и устремил взгляд в море.
     -- Ты тоже чартист, Кулум?
     -- Ты сам говорил, что Хартия -- справедливый документ.
     -- Да. Но я также  высказал тебе  и  свои взгляды  на неповиновение. Ты
активный сторонник движения?
     --  Я  был   бы  им,  если  бы  остался   дома.  Большинство  студентов
университета поддерживают Хартию.
     -- Тогда, клянусь Богом, я рад, что ты здесь. Если Бартоломью стоял  во
главе  бунта, он  заслужил эти  десять лет.  У  нас хорошие законы  и лучшая
парламентская система в мире. Неповиновение, бунты и забастовки -- не способ
добиваться перемен.
     -- О чем еще говориться в письме, отец?
     Струан несколько секунд наблюдал спину своего сына, уловив в его голосе
хорошо  ему  знакомую  интонацию  Рональды. Он  мысленно решил  внимательнее
разобраться в действиях чартистов. Потом вернулся к письму:
     "Народ  ежедневно  прибывает  в Глазго с севера,  где лорды  продолжают
огораживать клановую землю, лишая своих родичей исконного права на нее. Граф
Струан,  этот  дьявол  с  черным,  сердцем, да поразит  его  Господь  скорой
смертью, собирает  теперь свой полк, чтобы сражаться  в  индийских колониях.
Люди  стекаются  под  его  знамя  отовсюду,  привлеченные обещаниями богатой
добычи  и земли.  Ходят слухи,  что нам  опять придется воевать с проклятыми
американцами из-за канадских колоний, и еще рассказывают о войне между этими
дьяволами французами и русскими из-за оттоманских турок. Черт бы побрал этих
французов. Словно мало мы натерпелись от их архидьявола Бонапарта.
     В  печальные  времена живем  мы, мальчик мой. Да, забыл  упомянуть, что
появился  план построить за пять лет железную дорогу от Глазго до Эдинбурга.
То-то будет здорово?  Тогда, быть может, мы, шотландцы, сможем объединиться,
и  выбросим  вон англичан, и выберем своего  короля.  Обнимаю тебя  и твоего
брата и обними за меня Кулума. С уважением, твой отец Парлан Струан".
     Струан с усмешкой поднял глаза.
     -- Кровожаден, как всегда.
     --  Если граф  набирает  полк в Индию, вполне может так получиться, что
они окажутся здесь.
     -- Верно.  Я  подумал  о  том  же.  Что  ж, парень, если  он когда-либо
доберется  до  владений   "Благородного   Дома",  полк  вернется  домой  без
командира, да поможет мне Бог.
     --  Да поможет  мне Бог, --  эхом  откликнулся  Кулум.  Раздался стук в
дверь, и в каюту торопливо вошел стюард, неся шампанское, бокалы и чай.
     -- Капитан Орлов благодарит вас от имени команды, сэр-р.
     -- Попроси его и Вольфганга присоединиться к нам в конце вахты.
     -- Есть, так точно, сэр-р.
     После того как было разлито вино и чай, Струан поднял бокал.
     -- Тост. За Винифред, воскресшую из мертвых! Они выпили, и Робб сказал:
     -- Еще один тост. Я пью за "Благородный Дом". Пусть никогда  во веки мы
не замыслим и не сделаем зла друг другу.
     -- Да.
     Они выпили снова.
     --  Робб,  когда  мы придем на  Гонконг, напиши  нашим  агентам.  Пусть
выяснят, кто являлся директорами нашего банка и кто был виновен в превышении
кредита.
     -- Хорошо, Дирк.
     -- А потом, отец? -- спросил Кулум.
     -- Потом  мы пустим по миру всех виновных, -- ответил Струан. -- Вместе
с их семьями.
     У Кулума побежали  мурашки по коже от неумолимой  окончательности этого
приговора.
     -- Почему же и семьи тоже?
     -- А что их жадность сделала с нашими семьями? С нами? С нашим будущим?
Нам еще много лет предстоит расплачиваться за их тупую ненасытность. Поэтому
они заплатят той же монетой. Все до единого.
     Кулум встал и направился к двери.
     -- Что тебе нужно, парень?
     -- Туалет. То есть, я хочу сказать, "гальюн". Дверь закрылась за ним.
     --  Жаль, что пришлось говорить ему такие вещи,  -- вздохнул Струан. --
Но по-другому нельзя.
     --  Знаю.  Мне тоже  жаль.  Но  ты  прав  насчет  парламента. Он  будет
прибирать к рукам  все большую и большую  власть.  Там  и станут заключаться
самые крупные  торговые сделки. Я присмотрю за деньгами, и  вместе мы сможем
направлять Кулума и помогать ему. Как чудесно все получилось с Винифред, а?
     -- Да, слава Богу.
     -- У Кулума, похоже, вполне определенный взгляд на некоторые вещи?
     --  Он очень  молод.  Рональда  воспитывала  детей...  Ну, она понимала
Писание слишком  буквально, как  тебе известно. Когда-нибудь Кулуму придется
повзрослеть.
     -- Что ты намерен делать в отношении Гордона Чена?
     -- Ты имеешь в виду его и Кулума? -- Струан наблюдал за полетом морских
чаек.  -- С этим  придется разбираться сразу же, как  только мы вернемся  на
Гонконг.
     -- Бедный Кулум. Взросление ведь дается нелегко, не так ли?
     -- Взросление никогда не бывает легким, -- покачал головой Струан.
     После короткой паузы Робб спросил:
     -- Помнишь мою Мин Су?
     -- Да.
     -- Я часто думаю, что сталось с ней и ребенком.
     -- Денег, которые ты дал ей,  хватит  на то, чтобы она могла  жить  как
принцесса и нашла себе замечательного мужа, Робб.  Она сейчас наверняка жена
какого-нибудь мандарина. Не стоит за них переживать.
     -- Маленькой Изабель теперь должно быть десять.  -- Робб  позволил себе
скользнуть  в  ласковые  объятия воспоминаний,  где звенел  ее  смех и  жила